РЕВОЛЮЦИЯ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО: КОНЦЕПЦИЯ Х. АРЕНДТ

Канал «Аксиома» 4.07.2016 19:18 | Политика 106

      

    Америка и Россия – два разных мира,  как раньше было принято говорить, два полюса. Различий между этими двумя мирами, бывшими (и, вполне возможно, будущими глобальными оппонентами) куда как больше, чем сходных черт. Разные национальные идеалы конституируют во многом диаметрально противоположные подходы к осуществлению внешней политики; однако немаловажно предпринимать попытки понимания и, в ряде аспектов, у Америки многому можно поучиться. Прежде чем приступить к рассмотрению американской революции 1775-1783 гг., центральным событием которой стало провозглашение Декларации независимости 4 июля 1776 г.,  стоит кратко коснуться проблемы политического идеала Америки.

         Понятие политического идеала, как сказано, обычно применяется по отношению к теориям, учениям конкретных политических мыслителей, идеологиям, направлениям политической мысли и т.п., что же касается страны, государства, нации – по большей части говорят о национальной идее и национальном идеале. Как соотносятся эти понятия и какое место занимает здесь идеология? «Национальная идея, – пишет Е.Н. Мощелков, – это ”единичная” сущность данной нации и данного национального государства на конкретном историческом этапе развития, а точнее – в данном историческом контексте развития. Национальных идей не может быть много, их не может быть даже две. Она всегда одна, отражающая главную характеристику, сущностную черту данного национального бытия. По большому счету – это общепринятая идея единого, целостного существования национального государства. Отсюда только и вытекает, формулируется национальный идеал как совершенный образ будущего данной нации, данного национального государства, образ, в котором кристаллизуются как  общечеловеческие, так и специфические национальные характеристики…»[1].

            Политический идеал Америки – это сама Америка, в единстве своего устройства и всех атрибутов, и в единстве саморазвития, включающее будущее состояние; величие Америки – в ней самой: по сути она – платоновское государство, являющееся одновременно идеалом, содержащая в себе цель развития и этой целью являющаяся, – тут можно применить и аристотелевский термин «энтелехия». Географическое положение прежде всего, но также и некоторые другие факторы (в том числе политическое устройство), – пусть и с определенными оговорками, но гарантировали США от распада и внешней угрозы, предоставляя Америке почти чувство абсолютной уверенности в нерушимости своего единства (чего никак не скажешь о других странах) и в возможности создавать и осуществлять амбициозные и рассчитанные на долгое время планы, т.е. уверенность в вечности Града на Холме, – в этом состоит «американская исключительность» – во многом обоснованный исторический оптимизм, «счастливая судьба Соединенных Штатов, их уверенность в завтрашнем дне (пришедшая, правда, лишь со временем, но затем уже никогда не покидавшая их), мало побуждавшие к размышлениям о превратностях истории…»[2]. Отцам-основателям, пишет Х. Арендт, было присуще «настойчивое желание гарантировать стабильность и долговечность новому творению, придать каждому фактору политической жизни статус ”прочного института”», «озабоченность perpetual state, ”долговечным государством”». За всем этим, продолжает философ, «стояло глубоко прочувствованное желание Вечного Града на земле и плюс к нему убеждение, что ”правильно организованная республика… может при всех ее внутренних условиях быть столь же бессмертной и долговечной, как Мир”»[3].

              Идеал – «единое» – если следовать этим взглядам и интуициям, также является и целью: мир движется к единству и в перспективе Америкой будет весь мир (или весь мир будет Америкой). «США как государство, – утверждают авторы доклада «Американская идеология и претензии США на глобальное доминирование», – уже в самом себе есть прообраз либерального человечества – Соединенных Штатов Мира. Штаты в США не воюют между собой, поэтому мир должен воцариться и в масштабе всей планеты, где государства станут Штатами, тем более, что в английском языке это одно и то же слово – State (означает и государство, и штат). В этой исторической оптике США больше, чем государство – это прообраз будущего устройства всемирного гражданского общества. Значит, США – не просто силовой, но смысловой, идейный авангард Запада, это будущее Запада, где исполнение высшей цели развития уже достигнуто»[4].

           Вудро Вильсон, положивший начало практическому воплощению мечты о мировом господстве Америки и уверенный в то, что «миром правят идеалы», нисколько не сомневался и в том, что «только Америка является идеальной страной»[5]. Смысл этого – в том, что Америка не обладает идеалом, а скорее является им, – и эта мысль в разных вариациях и ракурсах озвучивалась американскими мыслителями: так, к примеру, рассказывает В.Л. Иноземцев, знаменитый Ричард Хофштадтер утверждал, что предназначение Америки – «не обладать идеологией, а быть таковой», а англичанин Г. Честертон называл американцев «нацией с душой церкви»[6].

            Ясно, что идеал Америки может находить свое выражение не в какой-либо отдельной (или в каких-либо отдельных) концепциях, теориях, трактатах, направлениях и т.п., но представлен во всей магистральной доктринально-идеологической линии американской мысли; это не тренд отдельного исторического периода, но общая интуиция всей политической мысли этой страны в контексте ее исторического развития, генеральная идея всего философско-политического и доктринально-идеологического комплекса. Этот идеал формировался и конституировался с самого начала истории Америки, и важнейшим ключевым событием Американская революция, которая, согласно Х. Арендт, «в значительной мере была не только основанием нового государства, но и началом особой национальной истории»[7]. – «…Революция дала жизнь Соединенным Штатам и… республика возникла не в результате некоей исторической необходимости или естественного развития, но как результат сознательного акта: основания свободы»[8].

              Анализируя работу Ханны Арендт «О революции» (1963), известный неоконсерватор Ирвинг Кристол пишет, что «мир склонен воспринимать американскую революцию в качестве какой-то несостоявшейся французской революции, в то время как отцы-основатели находили причины считать французскую революцию неудачной версией американской…»[9]. Дело в том, что смысл Американской революции состоял в установлении нового государственного порядка, в политическом творчестве, утверждении новых политических форм, а вовсе не в разрушении, насилии, терроре (за которыми, безусловно, следует и утверждение нового, но это новое рождается в неимоверных муках), – и в этом смысле, с европейской, да и российской точек зрения, она и революцией-то не была! Практически чистое творчество, без каких-либо «бурных анархических страстей» (Токвиль). Однако Х. Арендт полагает, что, наоборот, именно эта революция и была революцией в собственном смысле слова, тогда как французская и русская приближаются скорее к категории «мятежа».

           «Законная революция»? В  работе «Консервативное мышление» (1953) известный историк и политический теоретик Рассел Кирк утверждает, что «в целом американская революция не являлась переворотом, она стремилась к восстановлению и консолидации прежних порядков»[10].  Ирвинг Кристол восклицает: «Революция закона и порядка? Что за революция такая, спросим мы у себя. На это многие ответят, что это и была не ахти какая революция, – в лучшем случае, только тень подлинной революции, которая всегда бурна и кровава и разрушительна для тела и души»[11]. Как современные, так и многие классические политические мыслители и историки историки вполне разделяют такую оценку. Ханна Арендт говорит, что «этой точки зрения придерживается большинство современных историков, сделавших логический вывод, что в Америке не было революции. Примечательно, что эту точку зрения в той или иной степени разделял и Карл Маркс, видимо, полагавший, что его пророчества относительно будущего капитализма т грядущих пролетарских революций неприменимы к развитию Соединенных Штатов»[12].

             Несмотря на всю «бурность» и т.п. французской и русской революций отнесение их к мятежам легко оспорить, т.к. политическое конструирование проявляется как результат той и другой в достаточной мере. В самом деле, Арендт все же чересчур легко выносит вердикт «мятеж»: ее позицию излагает Кристол, не замечая некоторых несоответствий: «В отличие от мятежа революция – явление политическое. Ее цель – пересмотреть и перестроить политическое устройство общества, и поэтому она движима политическим сознанием, а не политической интуицией. Революция – практическое воплощение политической философии, а отнюдь не экзистенциальный спазм общественного организма»[13]. Очень четко видно, что неоконсерватора-публициста пленяет текст Ханны Арендт, и довольно-таки проницательный Кристол поступается (и весьма охотно) даже исторической логикой: уж отказать французской революции в том, что она была воплощением политической философии, как представляется, довольно сложно… Однако Арендт делает такие выпады с целью заострить тему построения  новых политических форм, противопоставляет революционный пафос и насилие (которое, согласно ее идеям, не имеет отношения к сущности революции, как, впрочем, и к сущности власти) – основанию нового, отсюда и возвеличивание (вполне обоснованное) американской революции «с ее главной идеей основание нового государства, новой формы правления»[14]. О соотношении насилия и революции Арендт говорит так: «…Для характеристики феномена революции насилие уместно не более, чем для описания любого не столь значительного изменения. Только там можно говорить о революции, где насилие используется в целях учреждения совершенно иной формы правления, создания нового государства, где целью освобождения от угнетения является по меньшей мере установления свободы»[15].

          Пафос новизны, творчество нового, «творчество свободы» (настоящее, а не риторическое; нет смысла напоминать о том, что риторика свободы составляет львиную часть и французской, и русской риторики революций), а не насилие, – вот суть революции: «Только там, где присутствует пафос новизны и где новизна сочетается с идеей свободы, мы имеем право говорить о революции. Из этого следует, что революции представляют собой нечто большее, чем просто успешно завершившееся восстание, и что едва ли оправданно называть каждый coup d’état революцией или усматривать ее признаки в гражданской войне»[16].

         Итак, не насилие, а созидание нового в сфере политики является сутью революции, и американская революция является подтверждением этого. Что же, собственно, принципиально нового было явлено ею, – и прежде всего в сфере кардинальных принципов политического устройства и форм? Главное, полагает Аренд, – это введение в систему  баланса власти, равновесия власти, системы властей, утвержденного Конституцией и являющегося целью Конституции. Мыслитель справедливо полагала, что власть может быть сдержана только властью, но не законами, не собственно разделением властей и пр., которые являются методами (самой власти), но не какими-то сущностными принципами ограничения власти (власть ограничивает себя сама при помощи этих методов, а не кто-то ее ограничивает ими). «Власть может быть ограничена только властью и при этом может сохранять свою силу лишь при помощи власти. Тем самым принцип разделения властей не только обеспечивает гарантию против монополизации власти одной частью государственного аппарата, законодательной или исполнительной, но в действительности устанавливает равновесие, делающее возможным генерирование новой власти, которая в то же время лишена возможности разрастись и расшириться в ущерб остальным центрам или источникам власти»[17].

          Иным, не менее, если не более важным принципом американской революции является разделение источников власти и закона и установление нового источника закона: «Если народ являлся, так сказать, ”седалищем” власти, то источником закона должна стать конституция, письменно изложенный документ, нечто объективное»[18]. Разделение власти и авторитета, власти и закона, различение между демократией и республикой – не означало для Арендт противопоставление их: так, в ключевом моменте эти сущности связаны, и связывает их Конституция, – «конечный продукт и изначальная цель всех революций». «Те, кто получил власть конституировать, творить конституцию, были законно избранными делегатами уже конституированных органов; они получили свой авторитет снизу. Так что, когда они (политики и мыслители Нового Света – А.Н.) твердо придерживались римского принципа, что источником власти является народ, для них это не было фикцией. Народ не был для них абсолютом, наподобие нации, стоящей над всеми авторитетами и свободной от всех законов, но являл собой вполне реальную вещь, организованную множеством, чья власть осуществлялась в соответствии с законами и создавалась ими. Настойчивое различение Американской революцией между республикой и демократией, или господством большинства, зиждется на радикальном различении власти и закона, каждый из которых обладает различными источниками, различными способами легитимации и различными сферами применения»[19]. Однако источник закона – как следует из сказанного – пребывает «сверху, в некоторой высшей, трансцендентной сфере»[20]. Так перед основателями республики (как правления законов, а не людей) встала проблема абсолюта: здесь Х. Арендт приводит затруднение, которое встало перед Руссо – оно «состояло в том, что для того, чтобы не только теоретически найти такую форму правления, которая бы ставила закон над человеком, но и ввести ее на практике, il faudrait des dieux, ”нужны были боги”». Таким образом, «именно Американская революция продемонстрировала, что из… потребностей нужда в ”Бессмертном Законодателе” была наиболее животрепещущей…»[21].  Воплощением идеи божественного законодательства, собственно, и стала Конституция – как источник и основание нового политического организма, точка отсчета истории республики: «Если отношение американцев к революции и Конституции вообще может быть названо религиозным, то слово ”религия” должно быть понято в исконно римском смысле, в каком оно первоначально не означало ничего большего, чем religare, связывание себя с началом, подобно тому, как римское pietas состояло в связи с началом римской истории, основанием Вечного города»[22].

           

 

[1] Мощелков Е.Н. Государственная идеология в России: конфликт прошлого и настоящего // Философия политики и права: Ежегодник научных работ. Вып. 6. Цивилизации в эпоху глобализма. К 75-летию со дня рождения А.С. Панарина / Под общ. ред. Е.Н. Мощелкова, О.Ю. Бойцовой, В.Н. Расторгуева; науч.ред. А.В. Никандров. М., 2015. С. 131-131.

[2] Баталов Э.Я. Мировое развитие и мировой порядок (анализ современных американских концепций). М., 2005. С. 13.

[3] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 318-319.

[4] Американская идеология и претензии США на глобальное доминирование. Совместный доклад аналитического центра Katehon и РИСИ // katehon.com/ru/content/amerikanskaya-ideologiya-i-pretenzii-ssha-na-globalnoe-dominirovanie.

[5] Гершов З.М. Вудро Вильсон. М., 1983. С. 265.

[6] Иноземцев В.Л. Книгочей. М., 2005. С. 108.

[7] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 294.

[8] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 300.

[9] Эон: Альманах старой и новой культуры: Сб. ст. / РАН. ИНИОН / Отв.ред.-сост. Гальцева Р.А. Вып. 10: Ирвинг Кристол. К итогам ХХ века. М., 2014. С. 113.

[10] Цит. по: Маныкин А.С. Наследие американской революции: констервативная интерпретация // Проблемы американистики. Вып. 8: Консерватизм в США: прошлое и настоящее / Под ред. Е.Ф. Языкова. М., 1990. С. 143.

[11] Эон: Альманах старой и новой культуры: Сб. ст. / РАН. ИНИОН / Отв.ред.-сост. Гальцева Р.А. Вып. 10: Ирвинг Кристол. К итогам ХХ века. М., 2014. С. 117.

[12] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 25.

[13] Эон: Альманах старой и новой культуры: Сб. ст. / РАН. ИНИОН / Отв.ред.-сост. Гальцева Р.А. Вып. 10: Ирвинг Кристол. К итогам ХХ века. М., 2014. С. 118.

[14] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 24.

[15] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 40.

[16] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 39.

[17] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 207-208.

[18] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 215.

[19] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 228-229.

[20] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 252.

[21] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 255.

[22] Арендт Х. О революции. М., 2011.  С. 274.

А.В.Никандров, к. полит.н.,

доцент кафедры философии политики и права

философского факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

 Выступление на научно–экспертной сессии Центра Сулакшина: «Ждет ли Россию революция?» 8 июня 2016 года.

     

Сейчас на главной
Статьи по теме
Статьи автора